Сущность, основные виды и формы терроризма

О терроризме написано несметное количество работ; казалось бы, этот феномен изучен уже вдоль и поперек, и тем не менее, в нем всегда есть что-то зловеще загадочное, как бы иррациональ­ное, до конца не понятое. Однако пытаться объяснить все-таки надо: чудовищная драма 11 сентября прошлого года в США и захват заложников в ТЦ на Дубровке в Москве по­казали, что дракон терроризма не только жив и полон сил, но и по-настоящему встает на дыбы. 

Определений терроризма насчитывается нема­ло. Приведем лишь некоторые. Термин “терроризм” происходит от латинско­го слова terror страх, ужас. Словарь С.И. Ожего­ва выводит определение терроризма от француз­ского terroriser, что означает устрашать насили­ем, запугивать, держать в 

состоянии постоянного страха. Если обратиться к истории человеческого об­щества, то следует признать, что страх, порожда­емый насилием, всегда в той или иной мере вхо­дил в арсенал средств воздействия на социум. Как шутят историки, “когда первая обезьяна на заре цивилизации взяла палку, 

остальные обезьяны начали трудиться”. Шутка шуткой, однако, как свидетельствует та же история, насилие и неред­ко террор постоянно сопровождали покорение других этносов и народов, борьбу за установле­ние, сохранение и закрепление власти. Насилие над личностью, общиной или целым

народом не могло не порождать ответного насилия, кото­рое носило и протестный характер. 

При этом отношение к терроризму, особенно направленное против власть имущих, было неод­нозначным: организаторы и исполнители таких акций нередко приобретали в глазах простых лю­дей ореол героев и борцов за справедливость. Взять хотя бы добрую старую Англию. Именно здесь народная молва сделала героями эпоса Ро­бина Гуда и его сподвижников – защитников про­стогонарода. Но с позиции правящего класса той поры, а также современного законодательства Великобритании, Робин Гуд – это если и не терро­рист, то, по меньшей мере, разбойник с большой дороги. 

Новое антитеррористическое законода­тельство Великобритании, вступившее в силу 19 февраля 2001 г., понимает под терроризмом такие действия или угрозы действий, которые предпринимаются по политическим, религиоз­ным и идеологическим мотивам и связаны с на­силием против личности, 

риском для здоровья и безопасности населения, серьезным ущербом имуществу, нарушением работы электронных систем.

Известный аме­риканский специалист по международному праву профессор Ричард Фалк дает два определения: “Любой тип политического насилия, не имеющий адекватного морального и юридического оправ­дания, независимо от того, кто к нему прибегает революционная группа или правительство”; “по­литический экстремизм, прибегающий к насилию без разбора или к насилию против невинных лич­ностей”. Разумеется, все эти дефиниции, как и любые другие, весьма условны и уязвимы. “Адек­ватное оправдание”, “невинные личности” – в чьих глазах? Боевики, беззаветно верящие в пра­воту своего дела, без колебаний найдут оправда­ние любым своим акциям. Менее уязвимым вы­глядит другое определение “Заранее обдуманное, политически моти­вированное насилие, применяемое против не участвующих в военных действиях мишеней (noncombatanttargets) субнациональными груп­пами или подпольными государственными аген­тами”. Здесь выделяется в первую очередь поли­тическая мотивировка террора, что позволяет сразу же отсечь, например, мафиозные “разбор­ки”, гангстерские войны, даже если они по харак­теру применяемых в них методов борьбы ничем не отличаются от политических акций. Далее, от­мечается групповой характер террористической деятельности. Если руководствоваться этим кри­терием, убийца-одиночка, не входящий в терро­ристическую организацию, не подходит под опре­деление террориста. И в этом смысле ни Бут, убивший Линкольна, ни Освальд, убивший Кен­неди, – не террористы, поскольку не доказано, что они являлись членами какой-либо организа­ции, даже если их преступления были кем-то ини­циированы и спланированы. Напротив, убийцы царя Александра II, Столыпина, Плеве, других представите­лей правящих кругов России – это террористы (они, кстати, сами себя так называли с гордос­тью), действовавшие по указанию руководства эсеровской организации, первый пункт устава ко­торой гласил: “Боевая организация ставит себе задачей борьбу с самодержавием путем террори­стических актов”. Таким же точно террористом был и Гаврила Принцип, убивший эрц-герцога Фердинанда; к этой же категории следует и множество других преступников, в отношении которых было доказано, что они входили в организации, ставившие своей целью физическое устранение политических фигур.  

Еще больше запутывается вопрос, если мы бу­дем руководствоваться такими критериями про­фессора Фалка, как “адекватное моральное или “юридическое оправдание” или действия, направленные против “невинных личностей”. Эти критерии всегда будут истолкованы по-разному в зависимости от политических убеждений. Ведь известно, что тот, кто террорист для одних лю­дей, борец за свободу – для других. В советской “пропаганде, например, термин “террорист” вообще не употреблялся применительно к бойцам ле­вых организаций – каких-нибудь “тупамарос” или “монтенерос” в Латинской Америке. А где найти границу между солдатом и террористом в условиях “малой” или партизанской войны? Скажем, тот же боевик-хамасовец в Палестине, если стреляет в из­раильских солдат, стоящих на автобусной останов­ке, может рассматриваться как солдат, участник партизанской войны, убивающий вооруженных врагов своего народа, а если он при этом убивает и гражданских лиц – то моментально становится террористом, поскольку его жертвой стали не­винные люди. 

Если не уходить в совсем далекое прошлое (зилоты в Палестине, ассасины-исмаилиты в араб­ском средневековье, тайные общества в Китае и др.), то происхождение современного терроризма обычно прослеживают со времен “Народной во­ли”. Первоначально преобладал левый терроризм (хотя существовал и правый, например Ку-клукс-клан). Для первой половины XX в. был на­иболее характерен государственный терроризм, терроризм “сверху” (сталинская эпоха, фашизм). После Второй мировой войны левый терроризм опять какое-то время является ведущим – как в развитых странах (“Фракция Красной армии” в ФРГ, “Красные бригады” в Италии, группа “Пря­мое действие” во Франции и др.), так и в развива­ющемся мире, особенно в Латинской Америке (“Монтанерос”, “Тупамарос”, “Сендеро луминосо” и др.) с характерными для последних метода­ми городской герильи. Но постепенно левый тер­роризм сходит на нет. 

На место “идейного”, политического терро­ризма заступает существовавший еще параллель­но с ним этнический и религиозный терроризм, представленный ирландскими боевиками (ИРА), баскскими сепаратистами (ЭТА) и в особенности многочисленными организациями в мусульман­ском мире (в Алжире, Ливане, Палестине, Иране, Афганистане). 

Набирает силу экономический (криминальный) терроризм, регулярное исполь­зование насилия в хозяйственной сфере. В пост­советской России, например, в середине 90-х го­дов тогдашний министр внутренних дел А.С. Ку­ликов насчитывал примерно 5 тыс. легальных, полулегальных или нелегальных хозяйственных субъектов, располагавших “крышей” из как ми­нимум 20-25 боевиков. Экономический терро­ризм нередко прямо смыкается с преступным ми­ром (наркомафия, работорговля). К криминально-грабительскому терроризму можно отнести и такие формы, как получивший в последнее время массовое распространение угон самолетов и захват заложников в целях получе­ния крупной мзды. Так, в Италии только в пер­вой половине 80-х годов было похищено поряд­ка 350 человек, за которых уплачен выкуп в 185 млн. долл.В США за десятилетие 1974-1984 гг. было захвачено в целях выкупа в полтора раза больше людей (главным образом детей), чем в худшие гангстерские 30-е годы . В последнее время получает распространение информацион­ных (хакерский) терроризм, нацеленный на взлом банковских кодов, что составляет экономическую и финансовую базу современного терроризма. 

Приведенные примеры показывают, как лег­ко забраться в дебри казуистики, если настаивать на точной дефиниции понятий “террор” и “терро­рист”. Те, кто пытаются установить четкую грань между “допустимым” и “недопустимым” насили­ем, упускают из виду, как кардинально измени­лось в XX в. общее (не связанное с проблемой терроризма) отношение в мире к вопросу о “ци­вильных” и военных участниках конфликтов, о различии между вооруженными и гражданскими объектами и лицами. В этом смысле человечество, к сожалению, вернулось к временам варварства, когда завоева­тели вообще не признавали разницы между во­оруженными врагами и мирным населением. Ис­тория древности и средневековья полна примеров безжалостного истребления мирных жителей за­воеванных территорий. Это было и на Западе и на Востоке. Европейское Просвещение позволи­ло иначе взглянуть на эту проблему, по крайней мере в Европе. В XVIII и XIX вв. воюющие сторо­ны старались по мере возможности не перехо­дить установленную грань между комбатантами и мирным населением, но это длилось недолго. Возврат к отказу признавать эту грань связан в первую очередь с распространением малых войн, то есть конфликтов не между государствами, а внутри государств, войн “низкой интенсивности” типа партизанской борьбы. 

Как пишет германский ученый Мартин Гох, “малая война по определению не знает границ, все средства пускаются в ход, и с характерной для нее жестокостью, в особенности по отношению к не-комбатантам, женщинам и детям, она приоб­ретает черты, сближающие ее с феноменом то­тальной войны, а именно: в качестве врага рас­сматривается и становится объектом боевых дей­ствий весь совокупный противник, а не только его вооруженные силы… для малой войны ти­пично сознательное стремление наносить удары по наиболее ранимым, чувствительным сторонам врага, именно по не-комбатантам”. Соответст­венно изменилось и поведение террористов: в России в начале прошлого столетия известны случаи, когда боевики-эсеры отказывались со­вершать покушения, если видели, что рядом с на­меченным объектом находились члены его се­мьи. В дальнейшем поведение террористов изме­нилось. Для них стала характерна совершенно обратная логика: если они, допустим, требуют ос­вобождения своих арестованных товарищей, сле­дует захватывать в заложники не столько солдат, сколько детей и женщин, – тогда правительству психологически будет труднее отказаться удовле­творить их требования, обрекая на гибель невин­ные жертвы. И если спросить такого террориста – разве он не понимает, что от его рук страдают совершенно невинные люди, мирное гражданское население -он ответит: “Враг есть враг, наши женщины и де­ти тоже страдают, почему мы должны щадить их женщин и детей; наоборот, чем по более чувстви­тельному месту врага мы будем бить, тем больше шансов на то, что вражеское общество поймет: либо оно пойдет на уступки, навстречу нашим справедливым требованиям, либо будет обречено вечно страдать, ожидая в страхе, что удары могут обрушиться на кого угодно и в любое время”. 

Такова жуткая логика современного террора. В современной России мы сталкиваемся с той же проблемой. Однако, главная ми­шень террористов – не непосредственные жерт­вы их акций, не те конкретные люди, которых они хладнокровно обрекают на гибель, а те, кто, затаив дыхание, следят за развертывающейся драмой на экранах телевизоров. По словам Ричарда Фалка, “террорист обычно старается использовать насилие в символическом смысле, чтобы охватить миллионную аудиторию. В 800 млн. человек оцени­валось количество зрителей Мюнхенской олимпи­ады в 1972 г., когда было убито 12 израиль­ских спортсменов. Насилие было направлено на всех, кто смотрел, равно как и на тех, кто погиб. Его намеревались использовать как форму шан­тажа – обратите на нас внимание или… И внимание десятков миллионов людей, имевших о Палестине весьма смутное представление, в са­мом деле было привлечено к палестинской про­блеме – в этом смысле террористы своего доби­лись. 

Разумеется, террористические организации существовали и задолго до появления телевидения и вообще средств массовой информации – тогда количество людей, читавших газеты, было вообще ничтожно. Но и в те времена террористы учитывали демонстрационный эффект: они стремились воздействовать не столько на население в целом, сколько на государство, точнее – на его правящие круги, которым они объявляли войну. Однако, стра­дает при этом прежде всего гражданское население: среди боевиков насчи­тывается значительно меньше жертв, чем среди мирных жителей, которых террористы якобы защищают. Это ещё раз подчёркивает уже отме­чавшуюся особенность современного террора -безразличие к судьбе невоюющих, невинных мир­ных людей. 

По сравнению с этническим террором дея­тельность организаций, поднимающих, как и в прежние времена, знамена классовой борьбы, выглядит сегодня вполне маргинальной. Сошли со сцены “Красные бригады” в Италии, “Фракция Красной армии” в Германии. Потерпев провал, экстремисты “ультралевого” толка сей­час пытаются, и небезуспешно, примкнуть к антиглобалистскому движению. Сейчас от романтиков-ре­волюционеров, робин гудов, благородных защитников угнетенных не осталось и следа; те, кто уцелел, выродились в бандитов, чаще всего связанных с наркомафией. 

Таким образом, можно констатировать, что звезда “классового” террора закатилась. Напротив, этнический терроризм остается сегодня реальной опасностью, единственной жиз­неспособной разновидностью “локального” тер­роризма (в отличие от международного, о кото­ром речь впереди). Североирландские, баскские, корсиканские, курдские, кашмирские, ланкийские, филиппинские боевики, в отличие от “клас­совых” террористов, обеими ногами стоят на твердой почве: они уверены в поддержке значи­тельной части своих этнических сообществ, видя­щих в них борцов за свободу и независимость на­ции. 

Почему же терроризм на протяжении всей ис­тории человечества воспроизводит себя, вербуя  все новых и новых сторонников? Прежде всего следует указать на несомненную связь террориз­ма 

как преднамеренного и сознательно мотиви­рованного насилия с той агрессивностью и жестокостью, которая сопровождает развитие человеческого общества. “То, что отнято силой, может быть возвращено только силой”, – так заявляет духовный лидер па­лестинского движения “Хамас” шейх А. Ясин. 

Другая тенденция: террористические группи­ровки, как правило, появляются когда господст­вующая политическая система не позволяет раз­решать противоречия иными политическими ме­тодами. Недаром одна из дефиниций терроризма звучит как “протестный акт бессилия и отчая­ния”. Разочарование в народничестве в России, а также репрессии царских властей против сторон­ников этого движения породили “Народную во­лю”, опыт которой использовали затем левые эсеры. Во многом схожие черты имела политиче­ская ситуация в странах Латинской Америки, где появились леворадикальные течения и движения. Это, однако, не объясняет, откуда взялись терро­ристы в благополучной Европе или Японии. 

Столь же неверно сводить причины террориз­ма к бедности и обездоленности, ибо участниками экстремистских движений и организаций стано­вятся самые разные персонажи: полуграмотные люди, маргиналы, но также и образованные дети высшего и среднего класса. Мотивы, заставляющие весьма разных по сво­ему происхождению, образованию и достатку людей превращаться в яростных сторонников террора, лежат и в области социальной психоло­гии. Зачастую это – люди с надломленными судь­бами, либо с гипертрофированным честолюбием и завышенными самооценками. Возможно, мно­гие из них являются и фаталистами. Они постоян­но ищут высокую идею, что-то необычное, а об­ретя, стремятся любой ценой ее осуществить. Так, большин­ство лидеров радикального ислама – это, как пра­вило, выходцы из средних слоев или представите­ли свободных профессий. Уме­стно вспомнить, что основатель движения “Бра­тьев-мусульман” Хасан Аль-Банна был простым школьным учителем, один из лидеров радикаль­ного течения в движении “Хамас” Ар-Рантиси -педиатром, а М. Захар – инженером. 

Во многом схожа мотивация притока в ряды экстремистских исламистских организаций маргиналов из социальных низов. Бедность, отсутствие или низкий уровень образования, невозможность получить профессию и что еще хуже – работу, пусть даже неквалифицированную, – все это обрекает массу молодых людей на бессмысленное существова­ние на ограниченном пространстве. Полная бес­перспективность ведет к состоянию полного отчая­ния, подавленности и депрессии, граничащих с го­товностью к суициду. Однако самоубийство в ис­ламе считается, пожалуй, еще большим, чем во всех других религиях, грехом. А погибнуть “шахидом”, приняв на себя ореол мученичества, – это нередко единственный благородный выход из та­кой ситуации, что и толкает молодых палестинцев в ряды исламистов, в том числе и в качестве смертников. Вступление в “Хамас” или “Ислам­ский джихад” придает им хоть какую-то социаль­ную значимость. Кроме того, они получают кое-что из помощи, выделяемой исламистами своим сторонникам. Некоторым это позволяет даже по­лучить специальное или высшее образование в контролируемых и финансируемых фундаменталистами учебных заведениях. 

Большинство тер­рористов не являются фанатиками, хотя, безус­ловно, есть и такие. Не исключено, что многие из них, особенно из числа потенциальных смертни­ков, в глубине души надеются, что им удастся из­бежать такой судьбы. Такие сомнения, влекущие за собой отступни­чество, проявляются, однако, почти исключи­тельно в террористических организациях “клас­сового” типа. Этнический терроризм знает край­не мало примеров подобного рода. Объясняется это особой силой этнического чувства, гораздо более могущественного, чем привязанность к оп­ределенному социальному классу или политичес­кой партии. Изменить своей нации, этническому сообществу психологически несравненно труд­нее, чем перестать придерживаться чисто полити­ческих, правых или левых экстремистских взгля­дов. Именно ореол мученичества и уважение, которыми окружают семью шахида, а также выплачиваемое за погибшего социальное пособие создают стимулы для подражания и новых кандидатов в “камикадзе” среди ежегодно пополняющейся армии палестинской безработной молодежи. 

Это относится и к феномену, который можно назвать этноконфессиональным экстремизмом, связанным с цивилизационным фактором. И здесь мы переходим к терроризму международному. 

Именно этот вид терроризма, выходящий за локальные рамки, и признан сегодня, пожалуй, главной опасностью, угрожающей человечеству в наступившем столетии. “Международность” выражается прежде всего во взаимодействии различных локальных террористических групп. Достигнув определен­ной степени “зрелости”, они переходят к сотруд­ничеству. В палестинских лагерях проходили под­готовку боевики из европейских неонацистских организаций, японской “Красной Армии”, ИРА, а последняя сама имеет базы не только в Европе, но и в Азии, Африке и Америке. В 1985 г. фран­цузские и немецкие террористы уже подписыва­ют соглашение о совместных действиях и т.д.Еще в 70-х годах печально известный латиноамериканский боевик Карлос (“Шакал”) пытался сколотить “террористический интернационал” Тот, правда, просуществовал недолго, но это не столь важно: складывание некоего те террористического “братства” сегодня очевидно – в Чечне, Афганистане, Сомали и других местах. 

Выше говорилось о “кроне” и “корнях” (или почве ) терроризма. Но есть еще “климат” терроризма – общественная атмосфера, в которой он существует, восприятие его массовым сознанием приходится констатировать, что этот общественный климат для терроризма весьма благоприятен, что также способствует его распространению. Стоит включить телевизор, неважно где – в Нью-Йорке, Сан-Паулу или Москве, – и на вас обрушиваются бесконечные боевики, звучат выстрелы, льётся кровь, захватываются самолеты и заложники , крутые парни в форме насмерть сражаются с крутыми авантюристами. Уже не один десяток лет полицейский, шпион, человек из “органов” и романтический налетчик являются героя-времени. Эти триллеры награждаются кинопремиями, иногда даже Оскарами. Агрессивность, насилие буквально пронизывают современный шоу-бизнес. Американский психиатр Д. Хаббарт проинтервьюировал – сотни угонщиков самолетов – и почти все они говорили о воздействии на них медийной продукции. В 1979 г. демонстрация в одном из американских кинотеатров гангстерских фильмов ,, Ночные бульвары” и “Воины” настолько возбудила присутствующих в зале подростков, что они открыли стрельбу, убив 8 и ранив 5 челов­ек. Эти примеры можно множить. взглянуть на нынешнюю Россию, где “бритоголовые” выросли в атмосфере 10-летнего беспредела на телевизионных экранов. В результате в погоне за высокими рейтингами СМИ сами, воз­можно, того не осознавая, работают на террорис­тов. Коммерческий успех любой ценой, этот глав­ный внутренний импульс современной шоу- и СМИ-индустрии. Иначе как объ­яснить появление ставшего чрезвычайно попу­лярным в США бестселлера “Происшествие Коб­ра” Ричарда Престона, где в подробностях описывается биологическая атака на Нью-Йорк. Еще более поразителен пример книги “Тихая смерть” американского автора Чарльза Прейслера – своего рода учебника по террориз­му, где описывается, как изготовить “нервный газ”, “атомную бомбу для маленького человека” или “рицин” – биохимическое вещество, в тысячи раз более токсичное , чем яды-цианиды. Когда ав­тора спросили, зачем он пишет такие книги, он ответил, что хочет обеспечить безбедную жизнь двух своих дочерей. 

Можно выделить четыре круга настроений, которые лежат в ос­нове мотивации современных международных террористов. Речь идет о настроениях антизапад­ных, антиамериканских, антиизраильских и антироссийских. 

Антизападные настроения – это прямое след­ствие и сохранение в новой форме того духа анти­колониализма, которым были охвачены народы Азии и Африки как после Первой, так и в особен- ности после Второй мировой войны. Неправиль­но было бы думать, что антиколониализм исчез после ухода иностранных войск и достижения на­циональной независимости. Он испарился только на практическом уровне, в деловых и бытовых взаимоотношениях; англичан и французов могут вполне радушно встречать сегодня в их бывших колониях. Но в менталитете, психике, идеологии он сохраняется. С давних времен жители Азии и Африки, общаясь с европейцами и североамери­канцами, ощущали себя “туземцами”, как бы не­полноценными, второсортными, и это ощущение не исчезло. Реакция на длительную эпоху унижения, гнев по отношению к тем, кто своим поведением до сих пор не позволяет им избавиться от незаслу­женного комплекса неполноценности, стремле­ние возродить достоинство – вот первая причина того возбуждения, той эмоциональной напряжен­ности, постоянного психологическо­го дискомфорта, которые порождают экстремист­ские настроения и тенденции в мусульманском ми­ре. Это еще не обязательное и достаточное условие для возникновения террористических движений, но весьма существенные предпосылки к нему. 

И в этом смысле можно сказать, что “гнев му­сульман” – всего лишь частный случай. Просто-напросто мусульманскому обществу, в особенно­сти арабскому, в современном мире пришлось ху­же, чем другим (не считая, разумеется, жителей Тропической Африки). Все светские системы правления – от западной парламентской демократии до насеровско-баасистского ,,социализма”, включая военные диктатуры, были опробованы и закончились провалом, если говорить о преодолении нищеты, экономическом подъеме, искоренении или хотя бы уменьшении коррупции, о социальной справедливости, политической эффективности и утверждении apабского мира на достойном месте в современном мироустройстве. Немудрено, что втечениепоследних десятилетий все громче стали раздаваться голоса, утверждавшие, что первопричиной всех бед арабов были отход от истинного, правильного ислама, от заветов Пророка, стремления рабски копировать системы, созданные чужой немусульманской цивилизацией, что привело лишь к порче нравов, упадку традиционных ценностей, росту своекорыстия и разложения верхов общества, пресмыкательству перед империализмом. Вестернизация, имитация западных образцов жизни была объявлена главным злом, зазву­чал лозунг: “Ислам -вот решение”. Соответственно Запад – тот самый Запад, ко­торый еще недавно был прямым захватчиком, оккупантом, хозяином-колонизатором, и уже хотя бы поэтому не мог оставить по себе доброй па­мяти – вновь стал врагом, но уже в новом смысле, В глазах всех недовольных и разочарованных, ко­торым обязательно хочется найти ответ – кто виноват в распространении аморальности, корруп­ции, порнографии, наркомании, в экономических неурядицах и в падении престижа арабского мира-Запад является самой удобной мишенью. Люди вообще не склонны к тому, чтобы искать причи­ны своих бед в самих себе и в своем обществе; все­гда удобнее думать, что во всем виноваты чужие, А Запад и в самом деле на каждом шагу дает мно­жество поводов для того, чтобы Третий мир ис­пытывал к нему неприязнь – экспансией своих ре­сурсов и идей, своих нравов и своей культуры, своим высокомерием и снисходительностью, сво­им отношением к обществам Востока как к недо­росшим, слаборазвитым, отсталым и архаичным, лишь недавно выбравшимся из состояния варвар­ства. Особенно ранимыми в этом отношении ока­зываются мусульмане, которые гордятся своей древней и богатой цивилизацией и видят в то же время, что в иерархической структуре современ­ного мира их страны стоят на низшей ступени по сравнению с Западом. Убежденные в превосход­стве своей культуры и в том, что их религия явля­ется единственно истинной, они в отчаянии от то­го, что в мире властвуют, задают тон другие. Си­ла, мощь, влияние в сегодняшнем мире – не у них. а у Запада. 

Нетрудно заметить, что антизападные настро­ения в Третьем мире являются также частным случаем антиглобалистского движения, распро­страняющегося по всему миру. Речь идет о протес­те против монополизации власти и влияния могу­щественными, и в значительной мере безличными, транснациональными силами, подрывающими традиционные самобытные основы культуры наций, навязывающими народам единообразные западные духовные ценности и стандарты пове­дения, подчиняющими экономику суверенных государств интересам транснациональных кор­пораций. Если в западном мире антиглобализм имеет еще и гуманистическую, правовую, эколо­гическую окраску, то в Азии и Африке он сводит­ся главным образом к бунту против засилья Запа­да, против американской “сверхдержавное”, однополярности мира, сохраняющей и увекове­чивающей ущемленное, зависимое положение народов Юга (Востока). 

Антиамериканизм – это явление, скорее всего, вечное и неустранимое, по крайней мере в обо­зримом будущем. В каком-то смысле это та цена, которую Америке приходится платить за свое бо­гатство, свою удачливость, свою роль единствен­ной сверхдержавы, за свою материальную и ду­ховную экспансию глобального масштаба. Антиамериканизм распрост­ранен на всех континентах. А для мусульманских фундаменталистов, радикалов, экстремистов Америка – это живое воплощение всего того зла, которое они видят в Западе. Это – Запад в квадрате, квинтэссенция всего пагубного, растлевающего традиционную мораль, подрывающего ислам, его влияние на людей, а также его роль в современном мире. Америка для них – это зловещая и темная сила, без конца подвергающая народы незападного ми­ра все новым и новым унижениям. Это в буквальном смысле слова орудие воли дьявола (“большой сатана”, как говорил имам Хомейни). И поразить именно Америку – значит одержать решающую победу в борьбе за дело Аллаха. В этом – первый и главный смысл террористичес­ких акций “черного вторника” 11 сентября: ото­мстить Америке за все унижения, ужалить ее в са­мое сердце, заставить американцев дрожать от страха за свою жизнь и продемонстрировать им их собственное ничтожество, их подлинную слабость и беззащитность, истинную цену их сверх-державности. 

Антиизраильские на­строения. В узком смысле здесь речь идет о тра­гедии палестинских арабов, которые страдают не только и не столько от своих материальных бед и даже не от отсутствия собственной государствен­ности, а от унижения, каждодневно испытывае­мого ими в очередях на блокпостах, когда им при­ходится испрашивать у израильтян разрешения на проезд из одной точки в другую на своей собст­венной земле, а еще больше – от унизительного сознания своей беспомощности, от презрения, с каким к ним относятся полновластные хозяева страны, которую они единодушно считают своей -ведь их предки жили там в течение тысячи трех­сот лет. Им нет дела до того, что евреи жили там задолго до прихода арабов, и они не склонны ко­паться даже в недавнем прошлом – ведь тогда на­до признать, что никаких бедствий они бы не ис­пытывали, если бы правительства арабских стран полвека тому назад признали раздел Палестины на два государства в соответствии с решением ООН. Гордость и достоинство арабов, и далеко не только палестинских, глубоко уязвлены тем, что в арабском мире повсеместно называют Катастро­фой (то есть образованием Израиля) и ее последст­виями (серия поражений в войнах с Израилем, по­родивших нестерпимый комплекс неполноценнос­ти). Надо понимать психологию, менталитет арабов – для них нет ничего хуже позора, ущемле­ния их чести и достоинства, сознания того, как плохо они выглядят в глазах других людей. А в более широком смысле эти настроения связаны с Иерусалимом, и здесь речь идет уже не только об арабах, а о мусульманском мире в це­лом. Ведь Иерусалим (по-арабски “Аль Кудс”, “священный”) – это третий по святости город на земле после Мекки и Медины. Допустить, чтобы им владели люди чужой расы и религии – это не­смываемый позор, прямое и ужасающее оскорб­ление ислама вообще. 

Но есть и другая сторона медали. Растет размах террористической деятельнос­ти. Ирландская ИРА – это по сути громадное предприятие, имеющее свои промышленные и торговые фирмы, доход от которых идет на “де­ло”. ФАТХ – Движение освобождения Палес­тины, боевое подразделение которого оперирует ежегодно 7-8 млрд. долл. – суммой, вдвое боль­шей, чем ВНП Иордании. Растет число акций, ужесточается их характер, множится и число жертв (взрывы в метро, универмагах и других ме­стах скопления людей). Совершенствуются и средства поражения. Не так давно “кокаиновая мафия” обстреливала аме­риканское посольство в Боготе ракетами. На очереди – химическое, бактериологическое и ядерное оружие. Значение последнего террорис­ты понимали давно. Еще в 70-80-е годы было совер­шено порядка полутораста попыток проникнуть в ядерные центры, а также в арсеналы химичес­кого оружия. Теперь с угрозой применить ядер­ное оружие прямо выступает Усама бен Ладен. Реально ли это? Специалисты считают, что при наличии необходимых компонентов (прежде все­го плутония) изготовление технически подготов­ленным персоналом ядерного заряда вполне воз­можно. 

Теракты в Нью-Йорке и Вашингтоне серьёзны не только из-за числа погибших. Важнеевозможно, характер пораженных целей – система управления экономикой США, обороноспособностью страны, а удайся акция против Белого то и штаб политического руководства государства. Шок, испытанный Америкой после этих ударов, во всяком случае в первые часы, сопровождался массовой паникой и растерянностью. При чём сделано это было небольшой группой террористов без применения межконтинентальных баллистических ракет и усилий по преодолению противоракетной обороны. И то и другое оказалось не только не задействованным, но и просто бесполезным, в том числе и по причине того, что не было понятно, где тот объект, по которому следует наносить ответный удар. 

В этой связи американская трагедия дает основание сделать несколько предварительных выводов. Во-первых, чем выше уровень информационно-технологического развития общества, тем уязвимее оно с точки зрения последствий терроризма, любых диверсионных акций. Во-вторых. не исключено, что терроризм и диверсии могут стать новым видом оружия, особенно для бедных стран, да и не только для них. Наконец, в-третьих все это заставляет ставить вопрос о серьезном переосмыслении параметров и критериев понятия силы в современной системе международных отношений. 

Итак, если исходить из этих слагаемых терроризма, его суть можно сформулировать как преднаме­ренное и сознательно мотивированное использо­вание насилия против гражданского населения, инфраструктуры, военных или политических объектов; как средство дестабилизации, демора­лизации и дезорганизации общественно-полити­ческих структур общества. Это определение, возможно, далеко от совершенства, но оно, как представляется, позволяет в самом общем виде отразить суть терроризма.

Adblock detector